Третий период, длившийся вплоть до первой половины XIX в., а именно - с 1688 по 1832 год, был отмечен появлением политических партий в парламенте, развитием принципа министерской ответственности перед парламентом и созданием кабинетной системы правления.

И, наконец, последний, четвертый период развития британского парламента, начавшийся в 1832 г. и продолжающийся по сей день, ознаменовался небывалым усилением его роли и значения, а также признанием за парламентом «юридического суверенитета», осуществляемого наряду с государственным суверенитетом «в соответствии с пожеланиями народа»¹.

Усиление роли и значения парламента в государственном механизме Великобритании, равно как и других стран, с неизбежностью повлекло за собой соответствующее в системе исходящих от различных государственных органов актов - форм и источников позитивного права. Если раньше пальма первенства в этой системе принадлежала актам государя-суверена, олицетворяющего собой всю нацию и государство, то в более поздний период она перешла к актам «суверенного» парламента. Ведущей формой английского позитивного права, особенно в конце XIX - начале XX вв., стали вместо актов короны акты (статуты) парламента.

Разумеется, сущность и содержание позитивного права, а вместе с ним отражающих и защищающих его концепций, в XIX-XXI вв. в принципе не изменились. Позитивистский, или легистский (от лат. lex - закон), как он называется В. Нерсесян-цем и некоторыми другими авторами, подход к праву в настоящее время, как и раньше, характеризуется прежними параметрами. А именно - тем, что право по прежнему рассматривается исключительно как «продукт государства (его власти, воли, усмотрения, произвола)»; что оно «сводится к принудительно-властным установлениям, к формальным источникам» в виде законов, указов, постановлений, обычному праву, судебному прецеденту, то есть «к закону (в собирательном смысле) - к тому, что официально наделено в данное время и в данном месте законной (властно-принудительной) силой»; и что «принудительность как отличительный признак права трактуется не как следствие каких-либо объективных свойств и требований права, а как исходный, правообразующий и правоопределяющий фактор, как силовой (и насильственный) первоисточник права»².

Однако, означает ли это, что позитивный подход к праву, как и само позитивное право, вместе с его формами и источниками вообще не претерпели никаких изменений. Нет, не означает.

Под влиянием многочисленных фактов, когда право,'по словам Жана-Луи Бержеля, «редуцируется до уровня государственных атрибутов и часто оборачивается произволом властей и политикой силы»¹, люди осознали опасности, которые «таило, в себе беспредельное господство государства и силы»². Они поняли, что при сохранении такой ситуации всегда существует потенциальная опасность того, что самые «наихудшие злоупотребления и самые уродливые случаи превышения власти будут иметь шансы на легитимацию* и что «всевозможные жестокости и несправедливости, самые кровавые формы тоталитаризма могут получить правовое закрепление³.