Этот вопрос об оправдании судебной власти имеет важные следствия, касающиеся не только того, как далеко распространяется эта власть, но и в какой мере отдельный человек имеет политическую и моральную обязанность подчиняться созданному судьями закону. От ответа на этот вопрос зависит и то, на каких основаниях человек может возражать против судебного решения, с которым он не согласен. Если правомерно утверждать, что в сложных делах судьи должны следовать существующим правовым нормам, то для человека, из убеждений отказывающегося нести воинскую повинность, будет осмысленным довод, что судья допустил юридическую ошибку, когда признал конституционность закона о призыве на воинскую службу. Но если судьи могут заниматься правотворчеством только при рассмотрении сложных дел, подобный довод не имел бы смысла. Поэтому, хотя вопрос о следовании судей правовым нормам кажется чисто лингвистическим, за ним стоят в высшей степени практические интересы.

Я затронул эти следствия, дабы показать, что здесь, как и в случае понятия вины, за лингвистической, на первый взгляд, проблемой кроются принципиальные моральные вопросы. Критики права принимают — опять же по привычке или по убеждению — тот принцип, что судебное решение является более честным, если оно означает применение существующих норм права, а не введение новых. Однако у них нет ясности в том, что считать применением существующих норм, и проявляется это отсутствие ясности тогда, когда они ставят вопрос о том, действительно ли судьи следуют нормам, по крайней мере, в каком-то смысле, когда рассматривают совершенно новые дела? Для ответа на эти насущные вопросы правоведы должны заняться исследованием природы морального разногласия и попытаться прояснить смысл упоминаемого критиками принципа честности, дабы понять, действительно ли судебная практика отвечает этому принципу.

Однако американские правоведы не предпринимали подобных попыток. Что касается социологистов, то они не занимались следованием нормам на том основании, что это понятие является слишком неопределенным для экспериментального или количественного изучения. Сам факт, указывали они, что люди не могут прийти к согласию относительно того, что значит следовать норме, делает непригодным данное понятие для науки; если бы каждый исследователь был вынужден вкладывать свой смысл в понятия, то не было бы ни объективных данных, ни общего прогресса. Поэтому вместо того, чтобы исследовать это понятие, социологисты вроде Глендона Шуберта, Германа Притчетта и Стюарта Нагеля ставили вопросы, которые, как им казалось, были более уместными и точными, а именно: склонны ли судьи, происходящие из определенных экономических или социальных слоев, занимающиеся определенным видом юридической деятельности, принадлежащие к определенным политическим партиям и придерживающиеся определенных систем ценностей, выносить решения в пользу обвиняемых, с которыми их связывают корпоративные узы? Не образуют ли судьи Верховного Суда сплоченные группировки, когда разбирают дела, затрагивающие расовую принадлежность, интересы профсоюзов или антитрестовские меры? Эти эмпирические вопросы представлялись уместными, ибо, если социальное происхождение или прежние узы верности определяют решение судьи, то это означает, что он не следует правовым нормам.