Предположим, например, что по убеждению судьи отмена старой нормы и введение новой, более выгодной для автомобильной промышленности, будет иметь следствием процветание последней, а то, что выгодно для автомобильной промышленности, будет выгодно и для всей экономики. Является ли это достаточным основанием для изменения нормы? Мы не можем решать такого рода вопросы, просто анализируя взаимосвязь между целями и средствами.

Таким образом, разнообразные формы профессионального подхода в юриспруденции потерпели неудачу по одной и той же причине. В них не учитывался тот ключевой факт, что суть правоведческих вопросов составляют вопросы, касающиеся моральных принципов, а не фактов и стратегии. Именно эти вопросы они и предали забвению, настаивая на традиционном подходе к праву. Однако, чтобы успешно решать свои задачи, юриспруденция должна четко сформулировать эти вопросы и решать их как вопросы моральной теории.

Этим простым обстоятельством объясняется значение и успех профессора Г. Л. Харта. Харт занимается философией морали; у него тонкое чутье на принципиальные вопросы и удивительная способность их ясно излагать. Например, в своей первой книге «Понятие права» он поднимает вопрос о том, не указывает ли тот факт, как судья следует нормам, на очевидную связь между этой проблемой и морально-этическим вопросом о том, когда одному человеку надлежит возлагать обязанность на другого. Он проанализировал те нормы, которым принято следовать в нашем обществе при выдвижении или критике доводов относительно моральных обязанностей, и утверждал, что судьи в своих рассуждениях о юридических обязанностях во многом следуют тем же самым нормам. В другой книге под названием «Причинность в праве» Харт и его соавтор Э. М. Оноре разбирают концептуальные трудности, связанные с понятием вины, которые я упоминал ранее, но, в отличии от своих предшественников, предпринимают попытку прояснить не только сугубо юридическое, но и обыденное значение этого понятия. Подобно коллегам Харта из Оксфордской философской школы, в частности подобно Дж. Л. Остину, они провели исследование обыденного языка и на его основе продемонстрировали, каким образом члены нашего языкового сообщества имеют обыкновение приписывать вину и ответственность друг другу, а затем с помощью этих общепринятых оценок разъяснили, например, правовую норму, в полной мере возлагающую ответственность на человека, нанесшего телесные повреждения страдающему гемофилией.

Они отметили тот факт, что в обыденном языке проводится различие между необычными обстоятельствами, имевшими место в момент совершения человеком действия, и невероятным стечением обстоятельств, наступившим впоследствии. Так, например, различаются случаи, когда неосторожный водитель наносит незначительные телесные повреждения человеку, страдающему гемофилией, и тот умирает, и когда неосторожный водитель наносит незначительные телесные повреждения человеку, который умирает из-за заражения крови, возникшего по недосмотру врача. В первом случае большинство людей сочли бы, что неосторожность водителя стала причиной смерти и он виновен в ней; однако во втором случае они не стали бы этого утверждать. Это различение, в свою очередь, отражает общепринятое представление о причинности: для обыкновенного человека существует различие между действием, которое служит причиной и оказывает влияние на уже сложившуюся ситуацию, и сопутствующими обстоятельствами (например, болезнью крови), которые составляют часть сложившейся ситуации, а не являются независимыми причинами. Но более поздние события, как например, халатные действия врача, представляют собой вторжения, нарушающие имеющуюся цепочку причин и следствий. Таким образом, правовая норма трактуется как продолжение общепринятых представлений о морали и причинности.