Таким образом, не удается доказать, будто личные ценности людей, защищаемые исходным правом, оказываются менее затронутыми в пограничном случае. Мы должны рассмотреть, нельзя ли в таком случае оправдать закон о борьбе с беспорядками существованием конкурирующих прав или наличием какой-либо серьезной угрозы для общества. Оба эти основания можно рассматривать вместе, потому что единственны конкурирующим правом здесь, вероятно, является право не быть подвергнутым насилию, так как насилие служит единственной реальной угрозой для общества в данной ситуации.

Я не имею права поджигать ваш дом, бросать камни в вас или в вашу машину, или бить вас по голове велосипедной цепью, даже если я считаю естественными все эти формы самовыражения. Но подсудимые в чикагском процессе не обвинялись в прямых насильственных действиях; утверждалось, что запланированные ими публичные выступления создавали вероятность того, что другие люди станут осуществлять насильственные действия либо в поддержку их высказываний, либо из враждебного к ним отношения. Может ли это служить основанием для запрета их выступлений?

Вопрос стоял бы иначе, если бы мы могли с уверенностью предсказать, в какой мере и какие именно насильственные действия будут предотвращены благодаря закону о борьбе с беспорядками. Будут ли спасены две жизни в год, или двести, или две тысячи? Будет ли сохранено имущество стоимостью в две тысячи долларов, или в двести тысяч, или в два миллиона? Никто не может этого сказать и не просто потому, что предсказание здесь практически невозможно, а потому, что у нас нет четкого понимания того, каким образом демонстрация перерастает в беспорядки и какую, в частности, роль в этом играют зажигательные речи наряду с другими факторами, такими как бедность, зверства полиции, жажда крови и все прочие человеческие и экономические пороки. Правительство может, конечно, попытаться сократить потери среди человеческих жизней и имущества, связанные с насильственными действиями, но при этом следует понимать, что всякая попытка установить и устранить причину беспорядков, если только это не будет реорганизацией всего общества, неизбежно окажется упражнением в умозрительных рассуждениях и применении метода проб и ошибок. Правительству приходится принимать решения в условиях большой неопределенности, а институт прав, принимаемый всерьез, ограничивает свободу экспериментирования в таких условиях.

Он вынуждает правительство учитывать, что, запрещая человеку высказываться или участвовать в демонстрациях, оно неизбежно наносит ему глубокое оскорбление, обеспечивая при этом лишь умозрительное благо, которое в любом случае можно было бы достичь и другими, пусть требующими больших затрат, способами. Когда юристы говорят, что права можно ограничивать ради защиты других прав или ради предотвращения бедствий, они имеют в виду те случаи, в которых причины и следствия относительно ясны, как в известном примере, когда человек вероломно крикнул «Пожар!» в переполненном театре.

Но чикагская история показывает, насколько неясными могут быть причинно-следственные связи. Являлись ли выступления Хоффмана или Рубина необходимым условием возникновения беспорядков? Или же тысячи людей в любом случае собрались бы в Чикаго с намерением учинить беспорядки, как утверждает само правительство? Являлись ли эти выступления достаточным условием? Могла бы полиция сдержать насилие, если бы выступавшие, как утверждали члены президентской комиссии, не внесли свой активный вклад в разжигание беспорядков?