Думаю, Харту больше удалось другое, более общее, обоснование оправданий психическим состоянием в статье «Наказание и освобождение от ответственности», где он пишет: «Человеческое общество — это общество личностей, а для личности ни она сама, ни другие люди — это не просто масса тел, совершающих движения, которые иногда наносят кому-то вред и которые необходимо поэтому предотвращать и изменять. Напротив, люди прочитывают в движениях друг друга стоящие за ними намерения...» В таком же духе он высказывается и в другом месте, указывая, что, если отказаться от этих оправданий, то в глазах закона человек будет средством, а не целью.

Этими положениями устанавливается связь между правовыми доктринами и широким кругом неписанных моральных законов. В них подчеркивается тот принцип, что правительство должно относится к своим гражданам как к достойным уважения — именно такого отношения взрослые члены общества требуют друг от друга. Правительство может лишать человека свободы ради его собственного или общего блага, но поводом для этого может служить только поведение этого человека, которое правительство должно оценивать с учетом тех же аспектов, которые учитывает и он сам, то есть с учетом его намерений, мотивации и способностей. Люди, как правило, осознают, что действуют так, как сами решили, однако этого не происходит, когда имеет место несчастный случай, когда действие совершается под принуждением, давлением или из-за болезни. Каждый из нас проводит это различение не только в отношении себя, но и при оценке поведения других людей, к которым мы испытываем хоть какое-то уважение. Как заметил Холмс, даже собака понимает, когда ее пинают, а когда об нее просто спотыкаются.

Уголовное право могло бы быть более эффективным, если бы не учитывало столь непростое различие и отправляло людей в тюрьму или на принудительное лечение всякий раз, когда представлялось вероятным, что это снизит преступность в будущем. Однако, согласно сформулированному Хартом принципу, при таком подходе была бы нарушена грань между отношением к другому как к такому же человеку, что и все остальные, и отношением к нему как к источнику выгоды для кого-то еще — при существующих в нашем обществе обычаях и нормах ничто не может быть более серьезным оскорблением. Это оскорбление не станет меньше, назови мы судопроизводство наказанием или лечением. Действительно, иногда мы лишаем человека свободы и отправляем его на лечение, так как считаем, что он не отвечает за собственное поведение. Мы поступаем так в соответствии с гражданскими законами о принудительном помещении в психиатрическую лечебницу и, как правило, после того, как человек признан невиновным в совершении тяжкого преступления по состоянию невменяемости. Однако мы должны признать, что такими мерами мы идем на компромисс с принципом; мы должны лечить человека вопреки его желанию только тогда, когда он представляет реальную опасность, а не всякий раз, когда по нашим расчетам это, вероятно, снизит преступность.

Несомненно, такой способ аргументации поднимает гораздо больше вопросов, чем решает. Некоторые философы, основываясь на данных современной физиологии и психологии, полагают, что феноменологическое различие между выбором и принуждением не имеет смысла. По их мнению, любое поведение человека детерминируется факторами, не подвластными его контролю, так что ощущаемая нами свобода выбора всего лишь иллюзия. Однако научные данные в пользу такого вывода далеки от того, чтобы их считать неопровержимыми. Кроме того, даже те, кто находит их весомыми, вынуждены решать, какой должна быть позиция закона до тех пор, пока они окончательно не доказаны (если они вообще будут или могут быть доказаны). Если бы мы, к примеру, приняли ту точку зрения, что любое человеческое поведение детерминировано, разве отсюда вытекало бы, что нам следует полностью отказаться от той идеи, что люди обладают правами, которые правительство морально обязано уважать? Если же мы не пойдем так далеко — то ли потому, что научные данные не являются неопровержимыми, то ли потому, что мы в любом случае неохотно отказываемся от понятия прав, — разве будет логичным отвергнуть оправдания психическим состоянием во имя науки? Если, с другой стороны, мы сохраним эти оправдания и примем в качестве их основы предполагаемое данным аргументом феноменологическое различие между действием по собственному выбору и действием не по собственному выбору, то как это повлияет на наш подход к трудным случаям, например, к случаю психопата? Контролирует ли психопат самого себя, как этого требуют общепринятые нормы поведения, или же в его случае требуется учреждение по реабилитации психических больных, что и объясняет путаницу в этом вопросе? Здесь нет возможности рассматривать эти вопросы (часть из которых обсуждает Харт), и я упоминаю их лишь для того, чтобы показать, что юриспруденция, признающая важность соображений принципа, не может останавливаться на простой фиксации связи между правовой и социальной практикой, но должна перейти к анализу и критике социальной практики с позиции независимых критериев согласованности и осмысленности.