Но что представляет собой эта объективная реальность? Она должна включать в себя права и обязанности, в том числе юридические права и обязанности, в качестве объективных фактов, независимых от структуры и содержания общепринятых правовых систем. Эта идея известна по теориям естественного права, но она выглядит неожиданной забавой в руках философа, заявляющего во имя здравого смысла, что в сложных судебных делах не может быть правильного ответа. Ведь в конце концов, если права и обязанности входят составной частью в некоторый объективный и независимый мир, то почему бы нам не предположить, что кто-то имеет некоторое право даже тогда, когда никто больше не считает, что он имеет это право, или когда никто не может доказать наличие у него этого права?

Поэтому для нашего философа рискованно было бы утверждать, что он говорит об объективной правовой реальности, в которой условия истинности не зависят от соглашений между людьми. Это рискованно еще и в другом отношении. Под угрозой оказывается осмысленность его самого главного тезиса. С его точки зрения ни утверждение (р) (Ответчик несет ответственность за нанесенный экономический ущерб) ни утверждение (-p) (Ответчик не несет ответственности за нанесенный экономический ущерб) не может быть истинным, хотя ни одно из них не является и ложным. Какой смысл можно усмотреть в этом? Если ответственность — это дело объективных фактов, независимых от предприятий, подобных тем, что мы описали, и если суждение, утверждающее о праве на компенсацию (такое, как (р)) не истинно, то оно должно быть ложным.

В утверждении философа можно усмотреть смысл только в том случае, если он говорит об особых условиях истинности, принятых в некотором предприятии. Как я только что признал, его утверждение было бы разумным в рамках предприятия, где принятые условия истинности позволяют утверждать или отрицать суждение только в простых судебных делах. Стало быть, в сложном судебном деле суждение права нельзя утверждать как истинное и нельзя отвергать как ложное. Его ложность не вытекает из того, что оно не является истинным. В предприятии, организованном нашими судьями (но не включающем особое распоряжение, запрещающее решения в ничью пользу), такое положение дел остается теоретической возможностью, хотя вероятность его появления в очень развитой правовой системе мала. Если же вдобавок принимается это особое распоряжение, то правила просто запрещают такое положение дел, когда нельзя ни утверждать, ни отрицать какое-либо суждение, и основанием для этого служит тот прогноз, что это запрещение не будет, в силу указанных мной причин, препятствовать осуществлению этого предприятия. Но если мы не принимаем некоторых особых условий истинности, позволяющих нам отвергать вывод о ложности некоторого суждения, основанный на том, что оно не истинно, то в этом случае тезис об отсутствии правильного ответа вообще нельзя отстаивать.

Я привел эти же самые доводы, только в намного более развернутом виде, в другой своей работе, и тем, кого интересует общий вопрос о том, всегда ли существует правильный ответ на правовой вопрос, следует обратиться к той работе¹. Однако нужно отметить одно возможное возражение против моих доводов, не учтенное в той работе. В целом оно отсылает к известному в философии языка аргументу, согласно которому суждения о несуществующих объектах не являются ни истинными, ни ложными. Принято считать, что суждение «Нынешний король Франции лыс» не является ни истинным, ни ложным (хотя бытует и другое мнение, согласно которому это суждение, при надлежащем его истолковании, просто ложно). По всей видимости, суждение о короле Франции не относится к тем суждениям, которые могут быть поняты только в рамках особого предприятия наподобие тех, что мы рассматривали, и тем не менее (считают некоторые) оно не является ни истинным, ни ложным. Поэтому (я сталкивался с подобными доводами) суждения права, не воспринимаемые как суждения, высказываемые в рамках особых предприятий, также могут быть не истинными и не ложными.

Однако это сопоставление суждений права, фигурирующих в сложных судебных делах, с суждениями о несуществующих объектах, не проходит. В связи с последними проблемы встают только потому, что субъект суждения не существует, а в самом суждении скорее предполагается, нежели утверждается его существование. Спорные же суждения права либо утверждают, либо отрицают существование юридических прав или каких-либо иных правовых отношений. Разногласие как раз и касается того, корректно ли их утверждение или отрицание. Если мы когда-нибудь признаем, что не существует права на компенсацию за нанесенный экономический ущерб, суждение о том, что истец имеет право на компенсацию, перестанет быть проблематичным. Оно станет просто ложным. Это сопоставимо с суждением о том, что сейчас существует король Франции. Никто не считает, что это суждение не является ни истинным и ни ложным. Оно или ложно (как считает большинство из нас), или истинно (как уверены некоторые яростные приверженцы графа Парижского).

3.

Что же в завершении следует сказать о том общем возражении, которое было предметом рассмотрения в настоящей глаDworkin R. No Right Answer // Law, Morality and Society: Essays in Honour of H. L. A. Hart. L., 1977.

ве? Уже не столь очевидно, что это возражение, согласно которому в сложном судебном деле не может существовать правильного ответа, а лишь ряд приемлемых ответов, находит себе поддержку в здравом смысле или реализме. Практический аргумент в пользу этого возражения истолковывается неправильно. Что касается теоретического аргумента, то опровержением ему служат способности тех, кто его выдвигает, и, как нам представляется, его нельзя даже сформулировать, не подкрепив его посылки тем положением, которое им ставится под сомнение. Кому-то из читателей это покажется неубедительным. Разумеется, в действительно сложном судебном деле не может быть так, чтобы одна сторона была просто права, а другая — просто неправа. Но почему же не может? Быть может, предположение о том, что одна сторона является правой, а другая — неправой, столь прочно и глубоко закрепилось в нашем привычном образе мышления, что мы не можем, не противореча себе, отказаться от этого предположения, как бы скептично и трезво мы ни хотели подходить к решению таких вопросов. Это объяснило бы трудности, возникающие при связном изложении теоретического аргумента. «Миф» о том, что в сложных судебных делах не существует правильного ответа, неустраним и пользуется успехом. Его неустранимость и успех служат доводами в пользу того, что он не является мифом.