Права также могут быть абсолютными: согласно политической теории, признающей абсолютное право на свободу слова, не существует никаких причин (кроме невозможности), чтобы не предоставлять требуемую этим правом свободу всем индивидам. Права могут быть и неабсолютными; применительно к конкретной ситуации один принцип может вступать в конфликт с другим принципом или даже с какой-то жизненно важной политической стратегией, которым он, возможно, должен будет уступить. Если предположить, что право не является абсолютным, мы можем определить его вес как способность выдерживать подобное противоборство. Из определения права следует, что его не могут перевешивать все общественные цели. Мы можем, например, для простоты принять, что не будем называть политический ориентир правом, если только его вес не достигает некоторой величины, которая в общем является пороговой для коллективных целей; например, право не может быть преодолено ссылкой на любую из обычных рутинных целей политического управления, а только лишь на цель особой важности. Предположим, какой-то человек утверждает, что признает право на свободу слова, но при этом добавляет, что от свободы слова следует отказываться всякий раз, когда ее осуществление может причинить неудобства обществу. Я понимаю это так: он признает определяющей целью коллективное благосостояние и согласен только на такое распределение свободы слова, которое допускается этой коллективной целью в каждом конкретном случае. Его политическая позиция исчерпывается коллективной целью; предполагаемое право ничего к ней не добавляет, и нет никакого смысла вообще признавать его в качестве права.

Эти определения и различия ясно показывают, что характер политического ориентира — является ли он правом или целью — зависит от его места и функции в рамках отдельной политической теории. Та же самая фраза может в одной теории выражать право, а в другой — цель; или право может быть абсолютным или очень сильным в рамках одной теории, но относительно слабым — в другой. Если государственный чиновник располагает чем-то вроде внутренне согласованной политической теории, которую он использует, хотя бы интуитивно, для обоснования принимаемых им конкретных решений, то эта теория должна будет признавать широкий спектр прав самых разных типов, упорядоченных таким образом, что каждому из них придается приблизительный относительный вес.

В любой адекватной теории должно, например, проводиться различие между основополагающими правами, которые обеспечивают абстрактное обоснование политических решений общества, и институциональными правами, обеспечивающими обоснование решений, принимаемых некоторым конкретным политическим институтом. Предположим, что согласно моей политической теории каждый человек имеет право на собственность другого человека, если он в ней больше нуждается. Я мог бы при этом признавать, в качестве уступки, что человек не обладает соответствующим законодательным правом; то есть он не имеет институционального права на то, чтобы существующая законодательная власть ввела в действие законы, которые нарушали бы Конституцию, а предлагаемый этим человеком закон, скорее всего, нарушал бы ее. Я мог бы также допускать, что человек не обладает институциональным правом на судебное решение, оправдывающее воровство. Даже если бы я сделал эти уступки, я мог бы сохранить свое первоначальное заявление об основополагающем праве, подразумевая, что народ в целом вправе внести в Конституцию поправки об отмене собственности или, возможно, вправе поднять восстание и свергнуть существующее правительство. Я заявил бы, что каждый человек в итоге обладает основополагающим правом, которое оправдывает или требует таких действий, хотя я и признавал бы, что он не имеет права на конкретные институциональные решения при нынешней организации соответствующих институтов власти.