Но количество этих соглашений имеет свой предел, и они могут иссякнуть прежде, чем арбитр наберет достаточно материала, чтобы принять решение по делу об улыбке Таля. Однако здесь важно понимать, в каком отношении эти соглашения имеют предел. Они не являются неполными, как книга, из которой вырвана последняя страница. Они абстрактны, так что в полной мере их может выразить понятие, допускающее различные толкования, то есть спорное¹. Арбитр должен выбрать то или иное из этих толкований не как дополнение к данному соглашению, а для обеспечения его выполнения. Он должен истолковать характер игры, задавая себе разного рода вопросы. Если шахматы — интеллектуальная игра, является ли она, подобно покеру, интеллектуальной в том смысле, который предполагает способность оказывать психологическое давление? Или же она, как математика, интеллектуальна в том смысле, который не предполагает этой способности? Этот первый комплекс вопросов побуждает арбитра внимательнее присмотреться к игре в шахматы, чтобы определить, подтверждают ли ее характерные черты то или другое из этих представлений об интеллекте. Но он должен также задать себе и другой комплекс вопросов. Если шахматы — интеллектуальная игра определенного рода, то что можно отсюда заключить относительно разумного поведения в ходе шахматной партии? Являются ли способность оказывать психологическое воздействие или способность сопротивляться такому воздействию действительно интеллектуальными качествами? Эти вопросы побуждают присмотреться повнимательнее к самому понятию интеллекта.

В своих осознанных рассуждениях арбитр будет попеременно обращаться к этим двум совокупностям вопросов, и на каждом следующем этапе рассуждений круг рассматриваемых им вопросов будет постепенно сужаться. Вначале он может вычленить различные представления об интеллекте. На первом этапе он может, например, предположить, что физическое изящество, достигаемое в балете, представляет собой одно из проявлений умственных способностей. Но затем он должен соотнести эти разные представления с правилами и практикой шахмат

¹ См.: Gallie W. Essentially Contested Concepts // 56 Proceedings of the Aristotelian Society. 1965. P. 167—168. См. также главу 10.

ной игры. Такой критерий позволит ему исключить из рассмотрения какие бы то ни было физические проявления интеллекта. Но он может не позволить ему провести различие между трактовкой интеллекта, предполагающей или не допускающей психологическое воздействие, поскольку ни та, ни другая не дает явно лучшего, если судить по общепринятым канонам, описания правил и практики шахматной игры. Тогда арбитр должен спросить себя, какая из этих трактовок включает более глубокое или более удачное описание интеллекта. Таким образом, его рассуждения будут колебаться между философией сознания и данными об институте шахматной игры, характер которой он должен прояснить.

Конечно, это всего лишь воображаемый ход рассуждений, который никогда не будет иметь места в действительности, ибо у любого арбитра за годы его работы успеет развиться чувство игры, и в своих суждениях он будет опираться на это чувство, не пытаясь его выразить в словах. Но этот пример позволяет увидеть, как понятие о характере шахматной игры «подгоняется» под конкретную институциональную проблему. Как только установлен некий автономный институт, такой что его участники имеют институциональные права, обеспечиваемые особыми правилами данного института, то могут возникать сложные случаи, для которых, в силу характера доказательства, следует предположить существование ответа. Если Таль не имеет права на продолжение игры, причиной этому должно быть то, что правило о признании результатов игры недействительными, надлежащим образом истолкованное, оправдывает вмешательство судьи; если это так, то Фишер имеет право на то, чтобы его немедленно признали победителем. В подобном случае бесполезно говорить, что судья принимает решение по своему «усмотрению». Если здесь имеется в виду «усмотрение» в слабом смысле, то это ничего не меняет; если же имеется в виду более сильный смысл, и в соответствии с ним Таль уже не имеет права на выигрыш, причиной этому, опять-таки, должно быть то, что данное правило, понятое надлежащим образом, уничтожает его право на выигрыш, которым он обладал бы в иных случаях¹. Предположим, мы говорим, что в таком случае каждая из сторон имеет право рассчитывать лишь на то, что арбитр будет решать по своему собственному разумению. В каком-то смысле это совершенно верно, потому что игроки не могут рассчитывать на что-то большее, чем решение арбитра по его собственному разумению. Впрочем, они вправе ожидать, что таким же образом арбитр будет решать и вопрос о том, какое поведение в условиях игры является неразумным, и вопрос о том, в чем состоят их права. Утверждение, что сущест вует некий «правильный» ответ на эти вопросы, еще не означает, что правила шахматной игры являются исчерпывающими и недвусмысленными; это, скорее, сложная формулировка обязанностей должностных лиц и участников игры.